Скачать

Франсиско Гойя Семья короля Карла IV

Мир – это маскарад: лицо, одежда, голос – все подделка,
каждый хочет казаться не таким, каков он есть на самом деле;
каждый обманывается, и никто не узнает себя.
Ф. ГОЙЯ

Творчество великого испанского художника Франсиско Гойи уже более столетия привлекает пристальное внимание историков искусства. Первые серьезные попытка раскрыть сложный, глубоко драматический мир этого мастера были предприняты еще романтиками в середине прошлого столетия. В 1842 году Теофиль Готье посвятил ему до сих пор не утратившую интереса статью. Вместе с ней был опубликован первый, еще весьма приблизительный каталог эстампов Гойи, составленный друзьями Делакруа Эженом Пио и Фредериком Вилло.

Задачей моего исследования выявить сущность картины Гойи "Семья Короля Карла IV ".С помощью анализа этой картины можно проникнуть в душу художника, представить ту эпоху, в которой он жил и работал.

Наиболее сильное влияние оказало на Гойю творчество мастеров XVII века — эпохи расцвета европейской живописи. Не случайно Гойя своими учителями считал природу, Веласкеса и Рембрандта.

Творчество выдающегося испанского мастера Ф. Гойи развивалось в сложных условиях, связанных с бурными событиями истории: Великой французской революцией, национально-освободительными войнами с Наполеоном, народными восстаниями. И художник выразил это в своем искусстве, создав произведения, проникнутые подлинно национальным духом. Развитие его творчества шло по пути наполнения художественных образов социальным пафосом, к правдивому отображению сцен народной жизни, к острой критике современного ему общества.

Целью моей исследовательской работы -проанализировать творчество испанского художника Ф.Гойи на примере его картины " Семьи Короля Карла IV "

Уже ранние портреты, эскизы к шпалерам для королевской шпалерной мастерской показали великолепное живописное мастерство Гойи, его умение остро видеть действительность.

Но все здесь свидетельствует об одном: Гойя ненавидел социальное зло, боролся с невежеством, ханжеством, выступая против угнетения народных масс. Этими чувствами проникнут и живописный шедевр Гойи "Семья короля Карла IV" (1800, Прадо, Мадрид). В парадном портрете королевской семьи художник не побоялся раскрыть духовное убожество правителей Испании. Отталкивающее впечатление производят их уродливые, злобные лица. В данном портрете великолепие красок, потоки золота, мерцания драго­ценностей лишь оттеняют мещанскую заурядность и удручаю­щую вульгарность тех, кто еще правил Испанией. Гойя опрокидывает все предрассудки сословного общества; он оценивает потенциальные возможности личности, невзирая на ее официальное положение, не испытывая почтения к сану и рангу. И чем дальше, тем все очевиднее идеалом его становится та «святая вольность», которую обожествляли первые роман­тики. Новый, появившийся в эпоху французской революции че­ловек свободного волеизъявления и дерзостного самоутвержде­ния раньше всего заявил о себе у Гойи именно в портретной жи­вописи.

Убежденный в том, что критика человеческих пороков и заблуждений, хотя и представляется поприщем ораторского искусства и поэзии, может также быть предметом живописания, художник избрал для своего произведения из множества сумасбродств и нелепостей, свойственных любому гражданскому обществу, а также простонародных предрассудков и суеверий, те, которые он счел особенно подходящими для осмеяния и в то же время для упражнения своей фантазии.

Поскольку изображаемые предметы по большей части существуют только в воображении, художник смеет надеяться на снисходительность людей понимающих: ведь он не подражал чужим образцам и не мог следовать натуре. И если удачное воспроизведение натуры столь трудно, сколь и достойно восхищения, то нельзя не отдать должное тому, кто полностью отвлекся от натуры и зримо представил себе формы и положения, существовавшие доселе лишь в человеческом сознании, омраченным невежеством или разгоряченными необузданными человеческими страстями.

Для Гойи искусство — отнюдь не воплощение одного только достойного, или прекрасного, или даже возвы­шенного, но целостное и сгущенное отображение действитель­ности, в которой естественному стремлению человека к идеаль­ному зачастую сопутствует стремление противоположное.


1. Начало творческого пути Ф. Гойи .


Сарагоса во вторую половину ХVIII века казалась пробудившейся после многолетней летаргии. Одно знаменитое сопротивление города войскам Наполеона доказывает, какой темперамент, какая сила жили за его стенами, Наполненная богатыми средневековыми и ренессансными памятниками, она являлась интересным музеем, куда стекались художники и где царила довольно интенсивная художественная жизнь, Среди немалочисленных меценатов города особенно выделялись каноник Рамон и дон Хуан Мартин, основавший художественную школу, гипсы для которой он выписал из Италии, В лице картезианца Франсиско Сальседо Гойя нашел благожелательного советника, а в лице Мартина Сапатера-и-Клаверия преданнейшего друга, (Письма Гойи к Сапатеру являются до сих пор лучшими документами для характеристики внутренних переживаний Гойи.)

В то время в Испании еще во всей силе жили средневековые обычаи, Не только между отдельными провинциями, но и между городами, а иногда и внутри городов свирепствовала партийность и велась борьба за автономию, Так и в Сарагосе нередко происходили маленькие сражения между прихожанами Сан-Луиса и прихожанами знаменитой церкви Вирхен дель Пилар. Гойя, отличавшийся атлетической силой и замечательной ловкостью, играл не последнюю роль в этих расправах, нередко кончавшихся кровью, и настолько даже прославился в них, что, когда однажды наутро после такого сражения найдены были убитые, он поспешил бежать в Мадрид, так как народная молва слишком определенно указывала на него как на виновника кровопролития.

В то время в художественном мире Мадрида царило большое оживление, Карл III, вошедший на престол в 1759 году, употреблял большие усилия на поднятие искусства, которое он считал важнейшим мотором в процветании промышленности, Экономный во всем прочем, но щедрый в тех делах, которые он считал нужными для блага государства, умный король не щадил при этом средств. Не находя среди испанцев достаточно сильных мастеров для своих грандиозных целей, он обратился к лучшим иностранным художникам — к Джованни Тьеполо и к Рафаэлю Менгсу, Присутствие двух таких мастеров не могло пройти бес-следно для Испании, а в жизни Гойи оба мастера сыграли значительные роли, хотя в совершенно разных отношениях,

Первое пребывание Гойи в Мадриде протянулось приблизительно до 1766 года, Точных сведений об этом пребывании не сохранилось, но, по всей вероятности, как раз в это время Гойя окреп в технике, приглядываясь к работам художников, занятых при дворе, и образовал свой вкус на изучении старых мастеров, которыми были так богаты королевские и частные собрания Мадрида,

Покинуть столицу заставил его, как рассказывают, случай, находившийся, вероятно, в связи с одним из бесчисленных любовных похождений этого страстного человека. Как-то ночью он получил удар стилетом от неизвестного врага и, оправившись от раны, решил на время удалиться из Мадрида, Рассказывают, что с этой целью и чтоб вернее замести след, он присоединился к кадрилье тореро, отправлявшихся к одному из портовых городов, и даже, что на этом пути он не раз принимал участие в боях, Кто знает, с какой страстью Гойя относился еще в глубокой старости к национальному спорту, тому легенда эта представляется вполне возможной,

Из портового города Гойя отправился в Рим, но опять-таки и относительно его пребывания в Риме ничего не сохранилось верного. Лишь легенда сохранила воспоминания о бесчисленных его похождениях, Обстановка здесь была наиболее подходящая для любовной авантюры. Вечный город был тогда центром всяких увеселений, всякого разврата. Художники всех стран чувствовали себя там как дома, и слабая папская полиция не в силах была бороться с этими космополитическими бандами, Два характерных случая из цикла анекдотов о Гойе достойны быть отмеченными,

Желая сохранить память о своей отваге, он, рискуя сломать себе шею, пролез к самому скату купола св. Петра и там выгравировал свое имя. По-прежнему невоздержанный в своих страстях, он пробрался ночью в монастырь, чтобы похитить из него любимую девушку, и за эту неудавшуюся авантюру чуть не поплатился головой, если бы не заступничество испанского посланника, выхлопотавшего Гойе «разрешение бежать» из папских владений.

Для русских любопытно еще сохранившееся сведение о том, что один из екатерининских вельмож (Маруцци? И.И.Шувалов?) делал выгоднейшие предложения Гойе с целью сманить его в Петербург. Только письма старика отца, звавшего сына на родину, помешали исполнению этого проекта, Едва ли, впрочем, живопись бурного испанца пришлась бы по вкусу при дворе северной Семирамиды, мечтавшей в то время о возрождении холодного и строгого античного искусства,

Вернулся Гойя в 1771 году. По дороге, в Парме, он получил вторую премию на конкурсе местной академии по заданной теме «Ганнибал устремляет взгляд на Италию с высоты Альпийских гор».

Вскоре по своем возвращении на родину Гойя получил заказ расписать своды церкви Вирхен дель Пилар в Сарагосе, которая в то время была значительно увеличена ввиду постоянно возраставшего наплыва паломников, сходившихся в Сарагосу на поклонение чудотворному столпу, на котором Богородица явилась св. Иакову, Как этот, так и последовавший за ним, в 1772—1774 годах, цикл фресок, исполненный Гойей в Картезианском монастыре Aula Dei, указывают сильную зависимость Гойи от нарядного, чисто декоративного стиля Тьеполо, но не представляют в художественном отношении чего-либо значительного, Это безличные, ординарные работы, какими покрывались в те времена бесчисленные церкви по всей Европе. Лишь в редких кусках виднеется рука мастера и прорывается нервность более высокого порядка,

В 1775 году мы застаем Гойю в Мадриде, уже женатым на Хосефе Байэу, сестре придворного живописца, бывшего товарища и, быть может, учителя Гойи в Сарагосе, Брак этот не был вполне счастливым как вследствие любовных похождений неисправимого Гойи, так и благодаря тяжелому характеру Хосефы, К тому же супруга Гойи расходилась с мужем во взглядах на искусство, Это не помешало чете иметь двадцать человек детей, из которых, впрочем, лишь один пережил своих родителей.

1.1 Начинающаяся карьера королевского живописца.

С этого времени жизнь Гойи потекла в довольстве и в почете; деятельность же очень работоспособного художника прямо утроилась, Вот только вкратце этапы его официальной карьеры: в 1780 году Гойя выбран членом академии Сан Фернандо; в 1785-м произведен в Teniente Director той же академии; в 1786-м он получил звание королевского живописца, «Я устроил себе,— пишет он другу в том же году,— действительно налаженную жизнь, Я никому не прислуживаюсь, Кто имеет до меня надобность, должен меня искать, и, в случае когда меня находят, я еще заставляю немного просить себя, Я остерегаюсь сразу принимать какие-либо заказы, за исключением тех случаев, когда нужно угодить видному персонажу или же когда я считаю нужным сдаться на настойчивые просьбы друга. И вот, чем более я стараюсь сделать себя недоступным, тем более меня преследуют. Это привело к тому, что я так завален заказами, что не знаю, как всем угодить». 30 апреля 1789 года Гойя отправляется в Аранхуэс, чтобы присягнуть новому королю, назначившему его камерным художником — звание, дававшее право на вход во дворец.

В 1776 году Менгс устроил Гойе заказ исполнить картоны для королевской шпалерной мануфактуры San ВагЬага, и с этого момента в продолжение многих лет (до 1791 года) Гойя пишет серию композиций, предназначенных служить образцами для тканых картин, Эти композиции освещают целую сторону его личности и дают самую характерную ноту для молодых лет его деятельности, Исполнение картонов не заняло, впрочем, всей деятельности Гойи за эти годы, Так, в 1778 году он исполняет ряд офортов с картин Веласкеса, Офорты с Веласкеса принадлежат в чисто графическом отношении к наиболее совершенному из того, что сделано мастером.

С лета 1780 года Гойя снова занят фресками в церкви Богородицы в Сарагосе, и во время этой работы он сильно повздорил со своим зятем Байэу, которому было поручено общее наблюдение за работами, Байэу позволил себе критиковать произведения Гойи, к нему присоединилась и хунта церковного совета, смущенная общественным неудовольствием, Несмотря на уступки Гойи, все это кончилось тем, что его довели до отказа от дальнейшего исполнения фресок, Любопытна для характеристики взглядов Гойи на искусство фраза в записке, поданной им в церковный совет: «Честь художника очень тонкого свойства, Он должен из всех сил стараться сохранить ее чистой, так как от репутации его зависит все его существование; с того момента, когда она запятнана, счастье его гибнет навсегда», Вот почему он не может согласиться с тем, чтоб с ним, которого удостоил своим одобрением сам король, обращались как с наемным ремесленником. Весь этот случай, произошедший благодаря щепетильности Гойи и известной надменности Байэу, очень дурно отозвался на настроении художника, Он некоторое время страдал манией преследования, сделался раздражительным и мрачным. Несколько лет спустя он помирился с зятем, и тот загладил свою вину, оказав Гойе поддержку во многих делах, Красивый портрет Байэу написан уже после этого примирения,

Русский биограф В.Стасов, для которого Гойя был чем-то вроде предвестника Верещагина, нравоучительным сатириком и житейским философом во вкусе 1860 годов, обдал презрением этот цикл работ и считал картоны Гойи «балетно-элегантными и ложно галантерейными», Стасов даже недоумевал, что «есть еще» между французами, немцами и англичанами люди, способные радоваться на подобный «ублюдочный род искусства» и согласные прощать всю его ложь из-за «каких-то дилетантских соображений, из-за какого-то праздного любования на краску или рисунок», «Нам, русским, это все уже только смешно и жалко»,— кончает он свою мысль.

Между тем картоны Гойи знаменуют собой целую эпоху не только в его жизни, но и в жизни всего испанского народа. Не надо забывать, что если для Франции XVIII столетие означало непрестанное движение к революции, то для Испании это же время было чем-то совершенно иным, Испания после бездарного правления Габсбургов в XVII веке переживала теперь, под скипетром Бурбонов, своего рода возрождение, К концу века благодаря ряду удачных реформ Филиппа V, миролюбивого Фердинанда VI и умного, добросовестного Карла III Испания ожила от мрачного средневекового кошмара, в котором она пребывала двумя столетиями дольше, нежели другие страны Европы, Много еще оставалось исправить и улучшить, но в народе жила уверенность, что и это придет в свое время,

Нравы испанского образованного общества изменились за этот век до неузнаваемости, Такой художник, каким является Гойя в своих картонах и в портретах, был бы немыслим при Карле II, так же, как немыслимо было бы при последних Габсбургах изгнание иезуитов, произошедшее в 1767 году, и, наконец, реформа всего внешнего быта, ярче всего символизировавшая коренную перемену, произошедшую в нравах испанского общества.

Настроением счастья и довольства пропитаны «шпалерные картоны» Гойи. От них веет молодостью и силой. Если в них и встречается несколько более мрачных страниц, то сделано это для художественного контраста, да и эти мрачные страницы обусловлены или природой (путники, застигнутые метелью), или неумеренным употреблением вина (драка у харчевни), причем в последней сцене совершенно очевидна юмористическая задача художника без намека на какое-либо нравоучение. Все остальное передает нам или детские забавы, или национальные игры, или просто сценки с натуры из жизни Мадрида и окрестных деревень.

Исполнены эти картоны с удивительной легкостью (одно их количество указывает на нервную спешность исполнения) в несколько грубоватой технике, с утрированным контрастом света и тени.

К шпалерным картонам примыкает и один из главных шедевров Гойи, написанный им, как кажется, в 1788 году и изображающий народное гулянье во время ярмарки св.Изидора в долине Мансанареса. Небольшая картина эта принадлежит к самому замечательному, что создала живопись XVIII века, и в творении самого Гойи она является лучшим в чисто живописном отношении перлом.

Национальное празднество у капеллы патрона Мадрида св. Изидора происходит в конце мая и длится несколько дней, На гулянье это собираются толпы народа не только из окрестных деревень, но и из далеких провинций.

В дни Гойи празднество это представляло особенно блестящую картину, и художник увековечил зрелище с удивительной, трогательной любовью. Не изменяя своему широкому приему письма, он все же постарался здесь дать нечто совершенно законченное. Все в этой картине: и редкий по непосредственности впечатления «вырез» ее первого плана, и воздушность широкой панорамы, и группировка массы фигурок, разодетых в нежно-пестрые костюмы, а главное — весенний, мягкий, белый свет, разлитый повсюду, — производят чарующее впечатление, рассказывают о том наслаждении, которое должен был испытывать впечатлительный, легко возбуждающийся художник, гуляя по этим лугам, отдыхая на траве с друзьями, глядя на вереницу расписанных экипажей, вмешиваясь в веселые разговоры простых обывателей, вышедших за стены подышать свежим воздухом. В чисто живописном отношении Гойя никогда больше не подымался на ту же высоту.

К этому же времени (к 1780-м годам) относится ряд очень жизненных портретов Гойи. Они, правда, уступают по остроте характеристики и по сдержанности красочной гармонии произведениям более позднего времени. В них еще нет полного синтеза и той выразительной меткости, которые Гойя приобрел впоследствии и которые в портретах 1790-х и 1800-х годов заставляют прощать все их технические недостатки. Зато портреты первого периода отличаются удивительным вниманием к предмету и какой-то молодцеватой свежестью. Сюда относятся портреты Карла III и Карла IV в охотничьих костюмах, портрет семьи благородного инфанта дона Луиса-Антона и многие другие.

1.2 Заколдованный круг на пути царствования ничтожной аристократии.

С начала 1790-х годов в творчестве Гойи происходит большая перемена, Повлияли на это как обстоятельства внешнего мира, так и ухудшение в здоровье мастера, приведшее его к совершенной глухоте. Из жизнерадостного, чисто внешнего художника, наследника плеяды чувственных поэтов XVIII века, Ватто, Буше и Тьеполо, Гойя превращается в злобного сатирика, в пессимиста адских сил, издевающихся над бедными людьми, как над фантомами. Фантомами, пожалуй, были и его прежние действующие лица. Гойя, даже в самых своих острых портретах, не давал «апофеоза» человеческой личности, как то делали Тициан или Ван Дейк. Доля издевательства и презрения сквозит и в его «картонах», Но до того периода, к которому мы теперь обращаемся, презрительное отношение Гойи к человечеству было смягчено его богатой, щедро разливавшейся на все чувственностью, тогда как отныне он становится сосредоточенным человеконенавистником, жестоким и беспощадным в своем презрении. Потемки скептицизма окутывают его, и если еще и прорывается у него улыбка прежнего веселья или какая-то надежда на лучшее будущее, то эти моменты являются редчайшими и краткими проблесками.

Разумеется, главной причиной этого тяжелого состояния была глухота. Для такого бешеного авантюриста и чувственника, для такого страстного музыканта, каким был Гойя, лишиться слуха значило быть вдруг отрезанным от всей жизни, значило быть заключенным в какую-то удручающую тюрьму. Положим, друзья продолжали ценить в Гойе его остроумие, и большинство их (среди которых герцогиня де Альба и сам премьер Годой) выучились объясняться с ним посредством знаков, а он вскоре наловчился угадывать слова по движению губ. Но все же Гойя не слышал, Он был, как в заколдованном круге, в вечно зловещем уеди-нении.

Кошмаром должны были протекать для него последующие годы, составившие почти половину его жизни. Рассказывают, что, желая во что бы то ни стало услыхать музыку, Гойя приложил однажды руки к струнам спинета и попросил ему что-нибудь сыграть. Но и тут он лишь почувствовал дрожание струн, но ни малейшее подобие звука не проникло в заколоченную тюрьму его души, В этом случайно сохранившемся свидетельстве отразился трагизм его состояния, Такому человеку уже нечего было ждать истинной радости, и скоро в нем атрофировалась и самая вера в радость.

Не могли способствовать хорошему расположению духа Гойи и внешние события, резко изменившие движение испанской культуры и втянувшие Испанию в ужасающие бедствия. В 1789 году умер Карл III, и на престол взошел фатальный для Испании Карл IV, добродушный, но ленивый, слабовольный и глупый человек, всецело подпавший под влияние своей властолюбивой и развратной супруги Марии-Луизы и их общего фаворита Годоя, являвшегося при испанском дворе чем-то вроде нашего Платона Зубова.

Пожалуй, в другое время царствование этой странной триады и не было бы столь пагубным для страны, Годой выказал же известные способности и употребил большое старание на то, чтоб с достоинством играть свою роль, Но времена были не такие, чтобы дилетантизм и междуцарствие прошли безнаказанно. За Пиренеями уже начался пожар, быстро охвативший всю Европу, и если даже народ Испании и не обнаруживал склонность зажечься об этот огонь, то все же оставаться безучастным зрителем было невозможно. Испания была насильно втянута в общий круговорот, и после многих лет бездарных нащупываний она вдруг была лишена права на самобытное существование и, мало того, превратилась сама в арену, на которой разыгралось одно из последних действий грозной трагедии, с которой началась Новейшая история.

Одновременно изменился и весь строй испанской жизни, и в этом не столько был виноват пример, шедший из Франции, сколько полная перемена в характере придворных нравов, являвшихся до тех пор образцовым выразителем культурного состояния страны. Разврат и пороки существовали и раньше при испанском дворе, как и повсюду во все времена, но разврат и пороки эти не были лишены известной величественности и были облечены в тот строгий стиль, благодаря которому двор и придворные не переставали быть своего рода неприступным для простых смертных Олимпом.

Царствование Карла IV, Марии-Луизы и Годоя в существе нарушили эту своеобразную гармонию. Маска была легкомысленно сброшена, и все вдруг увидали на престоле не богоподобных монархов, для которых общий закон не писан, а самых обыкновенных и очень ничтожных людей с пошлыми и уродливыми пороками. Испанская аристократия, всегда проявлявшая склонность к независимости, перестала чувствовать над собой железную руку абсолютизма и сейчас подняла голову, тем самым помогая разрушить то, что составляло венец государственного строя Испании, Распущенность при дворе получила циничный характер, и неуважение к королевской чете стало выражаться открыто, Скандальная хроника Мадридского двора сохранила память об одной аристократке, которая при всяком случае публично наносила удары самолюбию королевы, а знаменитая подруга и покровительница Гойи дукеса де Альба должна была поплатиться временным изгнанием за свою слишком бесцеремонную откровенность.

Одни портреты Гойи того времени говорят о том, что в Испании творилось нечто странное и недоброе. Если не знать, кого изображают эти картины, то едва ли можно догадаться, что это пресловутые испанские гранды, правнуки тех самых надменных, особ, тех чопорных, зашнурованных и расчесанных принцесс, которые позировали Веласкесу, Даже легкомысленные и жеманные современники Людовика XV и Людовика XVI покажутся рядом с этими выродками сановными и величественными.

Произошедшая перемена в культуре едва ли станет понятной, если останавливаться на одних внешних фактах, на перечислении промахов правительства, на отношениях Испании к другим державам. Испанию начало подтачивать какое-то злое начало, и вся эта страница истории носит фантастический в своей гримасехарактер. Гойя передал это фантастическое, выбившееся из нормальной колеи настроение в настойчиво им повторяемых сценах шабаша.

Да и что, как не то же «бесовское» настроение, расползалось тогда, как зараза, по всей Европе, вселяя кровожадный восторг к бойне, увлекая в последние глубины сладострастия, поминутно раскрывая завесы на окружающую человеческую тайну. Один и тот же период охарактеризован возрождением черной магии, увлечением колдовством Калиостро, появлением всевозможных сект, работой гильотины, ужасами революционных войн, кровавыми романами де Сада. Тогда же в глухой германской провинции набирался впечатлений Гофман, и эти впечатления дали ему материал для всего его последовавшего творения, Гойя и Гофман — явления, хотя и независимые друг от друга, обладают странным сходством, и одновременное появление двух таких ярких художников на разных концах Европы не может считаться случайным.

В большом портрете Карла IV и его семьи (1801 года) Гойя создал грандиозный по гримасе тип выродившейся породы людей, тот самый тип, который выведен Гофманом в его «Коте Муре». Перед нами сам «серениссимус Иринэус» со всей его не то смехотворной, не то пугающей, как порождение ада, свитой. Остается невыясненным, сделал ли это Гойя сознательно или нет. Его верноподданнические письма, его отношение к королевскому дому, к Годою заставляют скорее думать, что он не собирался подвергать своих монархов сраму и позору. Однако на самом деле вышло так, что ни один политический пасквиль не может сравняться по производимому впечатлению с этой уничтожающей, если не ненамеренной, карикатурой, Такой король, такая королева должны были означать finis Hispaniae как мировой монархии; такие фигуры являются на сцене истории не случайно и не случайно, раз явившись, они продолжают держаться годами, творя до конца то зло, которое им дано сотворить.

Здоровье Гойи было настолько расшатано, что в продолжение 1792 и 1793 годов он был совершенно лишен возможности писать. Лишь 25 апреля 1794 года Франсиско Байэу докладывает, что выздоравливающий снова принялся за кисти, Но сам Гойя повествует о своем состоянии в то же время в очень невеселом тоне: «Мое здоровье по-прежнему; иногда я так раздражен, что становлюсь сам себе в тягость, моментами успокаиваюсь, как в данную минуту, сидя за этим письмом. Но вот я и устал!»

Во время этого болезненного периода Гойя, обреченный на одиночество и озлобленный физическими страданиями, принялся, развлекая самого себя, за тот свой труд, который больше всего способствовал его славе. Сначала «Капричос» были набросаны им для себя и для друзей карандашом и пером, как кажется, без мысли о публикации, Но, вероятно, советы поклонников пробудили его увековечить и распространить эти фантазии посредством печати, и Гойя после долгого промежутка времени (с 1778 г.) снова взялся за гравировальную иглу.

1.3 Фрески "Дома Гойи "

Первые экземпляры «Капричос» появились в 1797 году, однако лишь в 1799 году Гойя продал четыре экземпляра сборника герцогу Осуны. В 1803 году все первое издание в 240 экземпляров было уступлено казне за ренту в 12 000 реалов, которую должен был получать сын Гойи на время его пребывания за границей. Ренту эту Гойя получал, впрочем, и после того, как сын его окончил учение.

Самый факт покупки казной издания «Капричос» подтачивает, если не разрушает, легенду о том, что в этих офортах мастер хотел увековечить свое презрение к королю, к королеве, к премьеру и многим видным государственным деятелям- Но и, помимо этого, все, что мы знаем о Гойе, едва ли вяжется с этим намерением. Едва ли мог он создать такой коварный пасквиль на тех самых людей, с которыми был в лучших отношениях и милостями которых он пользовался все время. Правда, «введение» Гойи к «Капричос» еще не выясняет этого вопроса, так как этот комментарий был составлен со слишком очевидной целью опро-вергнуть появившиеся уже при жизни художника слухи о пам-флетическом характере его творения и защититься тем самым от врагов, сумевших натравить на «Капричос» инквизицию (лишь заступничество Годоя избавило Гойю от серьезных неприятностей). Но, с другой стороны, невозможно считать за произведение самого Гойи ту записку (не сохранившуюся в оригинале), в которой дается ключ ко многим из таинственных сцен, объясняя их аллегориями на те или другие личности и события.

Вообще нарочитость всех до сих пор изобретенных толкований лишь портит впечатление от этого своеобразного и глубоко потрясающего памятника, Не помогают уразумению его и коротенькие, несколько наивные пояснения самого Гойи с их буржуазно-моральными восклицаниями. Если даже допустить, что в этих толкованиях мастер был искренен, то и тут не может измениться наше непосредственное отношение к «Капричос» как к чему-то очень загадочному, очень странному и острому. Это часто бывает, что рассудочная сторона в художнике неизмеримо ниже его интуитивной, неуловимо вдохновенной, Ведь истинный художник лучше думает рукой и глазом, нежели мозгом — и в этом одна из величайших тайн искусства.

По своим сюжетам «Капричос» делятся на сценки с натуры, в которых участвуют красивые махи, элегантные кавалеры, приговоренные к смерти преступники, контрабандисты, цирюльники, штаны и старые сводни; на ряд очень прозрачных сатир общего характера (расслабленные, запеленутые аристократы, которых кормит людская глупость; модницы, надевшие юбки на головы и оголившие свои ноги; осел, изучающий свою родословную; осел-доктор, задавливающий пациента; льстец в виде обезьяны, услаждающий нелепой музыкой важную персону в образе осла; ослы, учащие юного осленка, и т, п.); далее идут специальные и очень едкие нападки на лень и невежество монахов, в которых напрасно видеть сугубую дерзость и религиозное свободомыслие Гойи и которые были совершенно в характере того времени, когда просвещение коснулось и Испании. Почти обезоруженная инквизиция доживала свой век, иезуиты были изгнаны, а правительство, поддерживаемое светским духовенством, ждало только момента, чтоб отобрать монастырское имущество в казну.

Самое, быть может, интересное и особенное в «Капричос», нечто такое, чего не найти было Гойе в современных ему художниках-сатириках,— это длинный ряд офортов, трактующих шабаш ведьм. Здесь фантазия Гойи дала себе полную свободу, или, вернее, здесь он особенно внимательно вгляделся в те странные образы, которые проносились в его лихорадочном и вследствие болезни особенно восприимчивом мозгу, Нелепо считать всю эту серию за какую-то просветительную в позитивистском духе сатиру; еще менее можно здесь видеть намеки на политику, «Чертовщина» эта чисто художественное порождение.

К самым удивительным особенностям «Капричос» принадлежат еще несколько загадочных листов, к которым не существует никаких положительных объяснений. Эпилог из «Призраков» Тургенева, некоторые рассказы с «некрофильской» подкладкой Гофмана и Достоевского напоминают офорт 9-й, изображающий крестьянина, держащего на коленях труп девушки, который он вытащил из склепа. Подпись «Tantalo» подчеркивает жуткий смысл этой сцены, Таким же касанием любви к смерти отмечен и офорт 12-й (влюбленная девушка вырывает зуб у повешенного, чтобы заручиться им, как талисманом).

Общее впечатление, производимое «Капричос», отвечает именно их названию. Это фантазии иногда на злободневные темы, иногда вызванные досадой на окружающее безобразие, Несомненно, что все это творение пропитано духом великой дерзости. Но «Капричос» не обвинение, брошенное тому или иному времени, тем или иным лицам, а гордое слово человека, стоящего над прочими, равно любящего и равно презирающего всех, для которого к тому же (и это главное) приотворены двери на потустороннее.

В эти же годы Гойей исполнена роспись маленькой церкви Сант-Антонио де ла Флорида в Мадриде и ряд замечательных портретов, лучших, пожалуй, во всем его творении.

В религиозном творении Гойи фрески капеллы св. Антония занимают особое место. Они исполнены с большей любовью и увлеченностью, нежели работы его в Сарагосе и в мадридском Сан-Изидоро, Но нечего искать и здесь какого-либо церковного настроения, Весь этот цикл не что иное, как красивая, веселая фантазия художника, относившегося к религии если и не отрицательно, то, во всяком случае, более чем легкомысленно.

Наиболее знаменит среди этих фресок купол, в котором Гойя изобразил святого францисканца, воскрешающего мертвого среди изумленной толпы. Гойя дал всему происшествию совершенно реалистическую окраску и даже прибегнул к своего рода оптическому обману. Вокруг святого и его спутников стоит разнообразная толпа, частью заинтересованная зрелищем, частью глядящая, облокотившись на перила, вниз, в церковь. Легенда захотела видеть в этих манолах и махах опять-таки портреты придворных. Существует даже очень грубый по этому поводу анекдот, Но на самом деле Гойя здесь последовал реалистическим приемам, которые были введены в церковную живопись еще с XVI в., и, задавшись целью изобразить событие как можно убедительнее, представил ту самую толпу, которую он встречал на улицах Мадрида и которая уже фигурировала в его шпалерах.

Кроме этой центральной сцены, Гойя украсил своды часовни пышными декоративными композициями, в которых главную роль играют красивые, женоподобные ангелы, ничего не имеющие общего с христианским представлением о царстве небесном, И в этом Гойя лишь следовал общепринятому стилю XVIII века и, в частности, характерно испанской чувственной религиозности, породившей мистицизм явно полового оттенка.

Среди портретов этого же времени первые места по историческому интересу занимает ряд изображений герцогини де Альба, об отношениях которой к Гойе сложились сказания, едва ли имеющие за собой какое-либо основание, Трудно предположить, чтобы блестящая, красивая аристократка могла бы увлечься глухим, сильно постаревшим угрюмым художником, Но легенда любит снабжать знаменитьми именами вечно повторяющиеся альковные сплетни и трудно раз привитое «общественному мнению» уничтожить. Ведь дошли же эти приверженцы любовной легенды до того, что не только увидали герцогиню в миленькой картинке, изображающей в новой редакции сюжет 27-го офорта «Капричос» (молодого франта и маху на прогулке), но даже в знаменитых двух лежащих махах, «голой» и «одетой», принадлежащих к наиболее популярньм украшениям Прадо. Туристам до сих пор упорно рекомендуют видеть в этих картинах портреты герцогини, несмотря на то что по всему их стилю и особенностям прически картины эти принадлежат к тем годам, когда покровительница Гойи уже покоилась в могиле. Она умерла в 1801 году.

Чему обязано создание этих двух единственных по чувственности впечатления картин мастера, остается, впрочем, невыясненным. Один из биографов Гойи считает их за работы, исполненные по заказу сластолюбца Годоя, для которого в первых годах века Гойя исполнил и какую-то затерянную в настоящее время Венеру. Во всяком случае, картины эти попали в казенные собрания из описанного имущества павшего фаворита и, вероятно, они написаны с одной из его любовниц.

1.4 Нашествие Наполеона на королевский "дом"

Фатальные для испанской монархии дни приближались. В 1807 году разыгралось при Мадридском дворе первое действие тяжелой семейной драмы. Фердинанд, наследник престола, опасаясь интриг матери и Годоя, стал заискивать перед Наполеоном, чтобы заручиться его поддержкой на случай смерти отца, Но секрет этой корреспонденции был открыт, Фердинанд скомпрометирован и даже обвинен в покушении на жизнь монарха. Момент этот показался удобным Наполеону для захвата Испании и присоединения ее к «блоку» латинских держав. Испания была внезапно наводнена французскими войсками (под предлогом борьбы с англичанами). Старый король, окруженный трусливой и бездарной кама-рильей, решил бежать в Америку, но это вызвало народное негодование, и 16 марта 1808 года вспыхнул в Аранхуэсе бунт, чуть было не погубивший Годоя и приведший Карла к отречению от престола в пользу Фердинанда.

Оборот э